***
Какой уж есть – скучный и примитивный.
Ну и скажи, как же мне дальше жить
в мире, который уже не такой новый и дивный.
Трагического разговора тянется нить.

В метро хорошо думается о смерти,
особенно отчего-то на кольцевой.
Едешь и вспоминаешь законы Мерфи –
кратчайший путь между точками не обязательно по прямой.

Тетка-литература гремела кастрюлями, жарила-парила,
из культурного эха двойник возник.
Сам себя уговариваешь: мальчик, играй по правилам,
иначе превратишься в ходячий сдвиг,

как говорили в десятом классе, по фазе.
Как ныне сбирается тридцатипятилетний Олег.
Из тонких силлабо-тонических связей
проступает грубый, обаятельный человек.

***
Поедатель культур в книжный, что на Тверской,
изо всех сил спешит, к сердцу в тоске прижав
карту зарплатную, бонус где годовой,
с трудового поста в семь тридцать пять сбежав.

В ноль двадцать два бредет он дурак дураком:
славы и денег нет, нужен лишь ужин-душ,
вечером полутруп, утром рано подъем,
сдохнешь философом, словно латинский муж.

Повесть банковских тел, сводка бездарных дел,
малой возни земной в никуда бюллетень.
Что ты, малыш, хотел, что ты в виду имел,
воплем на весь роддом свой начиная день?

Мелкой тоски прилив, жалобных слов намыв,
скромный полуитог, никакой результат.
Над бескрайней страной, напоминая взрыв,
сто дымов без огня памятником стоят.

***
Как живут просто хорошие люди?
Никогда к ним себя не причислял,
всегда чувствовал себя разведчиком:
явки провалены, пароль забыт,
передатчик захвачен, связной погиб.
Нужно притворяться, входить в образ,
утром надевать лицо, вечером снимать.
И так двадцать лет, как Штирлиц.
Никакого преимущества, никакого,
зря думают некоторые, умиляясь,
пуская благодарную слюнку романтизма.
Молитва, говорят они, счастье,
награда, нечаянная радость,
чуть ли не бог в святых мечтах земли.
Какое там счастье – тяжелая инвалидность,
дефект личности, неполноценность.
Одно уродство, нечем гордиться,
дома мешает, выдает на работе.
Могут придраться к задумчивому виду
и захватить врасплох, как шпиона в трамвае.
(Помню, на выставке фарфора композиция
«Мальчик показывает пограничникам,
где прячется шпион», 1938 год.)
Нет, лучше тайная несвобода,
чем явная. Или - перебежать
городовое поле.
…
Эти стихи – шифровка.
Я написал ее за пять минут
между глажкой рубашки на завтра
и вынужденным броском в постель.
Никогда не хотел ложиться спать,
потому что завтра опять –
просто хорошие люди.

***
В сущности, все неважно. Неважно, в общем-то, все.
С любой ноги – прыжок в сторону. Сбить со следа.
Словно облако, которое с виду сом, невесом и несом.
Словно пух, отцепившийся от складки пледа после обеда.

С любого места, вот именно. Грация ни к чему.
Подавитесь своими кренделями, калачами.
Побыть одному. Вот именно. Одному.
Идите все в школу со своими учителями.

Двух этих самых, как сказано, не боец,
проплываю медленно, трансатлантический дирижабль,
над полем вялого боя. Кому там пришел конец?

Кто победил у вас? Звона не слышу сабель.
Все слова случайны, не случаен подлец мертвец.
Да и он, если вдуматься. И вновь продолжается скрабл.

***
Девять двадцать одна. Выгляни из окна.
Оцени пейзаж медленно, без ухмылки.
Ты хотел быть художником слова? На –
Чехов подбросил горлышко битой бутылки.

Смотришь на мир, как горе-искусствовед
(Антон Палыч тихо добавил скуку)
на картину маслом, а на деле картины нет,
есть только стая псов во дворе, дерущих суку.

Что выбрать? Жизнь без особых чувств
или сплошное чувство без всякой жизни?
Кажется, кабыздохи вошли во вкус,
ну, есть хоть кто-то живой в отчизне.

Бегать, как этот пес, думать, как этот куст,
чувствовать все хребтом, без посредства мозга.
Говорить листами без помощи лживых уст.
Опадут листы – хлестать голой веткой как розга.

***
У природы, вопреки Фрейндлих, море плохой погоды,
особенно, почему-то, в этом году.
Солнце-контрабандист, дождь-садист, облака-уроды,
небо-халтурщик выпускает полную ерунду.

У природы нет оправданий, только одни отмазки.
Таится, отмалчивается, отмахивается дождем.
Ничего, не ной, это осень сгущает краски.
А потом все замажет белым – оказывается, живем.

У природы одни банальности год от году,
словно в фильмах Рязанова – уютно и скукота.
И не стесняется быть простой и понятной народу,
а у тебя закваска, увы, не та.

***
В синем небе звезды блещут, в синем море волны хлещут.
В частном секторе, в горах
мальчик с мамой отдыхают, угол в домике снимают.
Ночь на крымских берегах.

Ах, советская Алушта,
я был счастлив, потому что
было мне двенадцать лет,
как сказал другой поэт.

Нет его, а те далече, по законам нашей речи
так бывает. Иногда
кто-то, правда, остается, и ему уйти неймется.
Ну да ладно, не беда.

Я о том, что в том «отеле»
девочка жила, и пели
птицы в грушевом саду
к радости, не на беду.

Тихо мальчик засыпает, и во сне ее встречает.
Говорит она ему:
«Здравствуй, князь ты мой прекрасный! Что ты тих, как день ненастный?
Плачешь горько почему?»

Он цитатой отвечает:
«Грусть-тоска меня съедает,
одолела молодца:
видеть я б хотел отца».

***
Отупев от себя,
первого сентября
утки кря-кря.

Птички чирик.
Подними воротник.
Жизнь твоя пшик.

Остается листва
на земле, синева
в небе. Раз-два.

Раз – идешь в первый класс,
два – старый дикобраз,
покупаешь квас.

Остановись, пройдись,
снова остановись.
Посмотри ввысь.

Все зашибись.

***
Раб генома, прихвостень языка,
невольник искусства, жж з/к,
узник метро, арестант кредита
думает, что жизнь его нелегка,
сумрачно глядит на мир и сердито.

Кредит просрочен, вечная казнь в метро,
в жж глухо, в литературе мертво,
и пока язык пребывает в коме,
набивает калориями нутро
и сосредоточивается на геноме.

Ночь. Пробуждается после двух,
садится в постели, изводит слух
пять минут. Не дождавшись, увы, глагола,
упадает рядом с женою в пух.
И сосед за стеной прочищает горло.

***
Человек с жидким центром – что у него внутри?
Не говорит «живи», не говорит «умри».
Тянется канитель: вечером бух в постель,
утром продрал глаза – дожить до вечера цель.

Человек с жидким центром – где у него душа?
В тельце утенка в зарослях камыша
на берегу озера в той части СССР,
где он командир отряда, мальчик и пионер.

Человек с жидким центром – где у него мозги?
В инвестиционном банке, заложены за долги.
Пока выкупишь по частям – останется пыль, труха.
Все перемелется – жена, жемчуга, меха.

Человек с жидким центром – где у него бобо?
Нигде, покуда не прилетит в табло,
не начистят ебло, не отрубят бабло.
Красными глазками смотрит грустно, незло.

***
Детские обиды, как облака, улетают за горизонт.
Но сначала сюжету требуется растяжка.
Например, герой забыл на работе зонт,
идет под дождем домой и вздыхает тяжко.

Зачем длится его одинокий век?
Кто это все придумал? Что правит миром?
Хоть бы веры какой, но вера как майский снег.
Герой зашел в магазин за хлебом и за кефиром.

Ничего не случилось, лишь одинокий луч
мелькнул снаружи. С души отвалили камень.
Вышел – солнце выглядывает из-за туч,
и те на глазах становятся облаками.

***
Отпахал неделю, в выходные залил шары,
сидит на детской площадке в отсутствие детворы.

На балконе стоит писатель, умеет одно – писать,
исключен из цепочки метро – работа – кровать.

Страна не хочет читать, всем на него плевать,
кроме того, пред которым придется встать.

Сидит безъязыкий класс, пьет свое пиво-квас.
Прищуривает глаз для отвода глаз.

Что-то невыразимое вьется над ним как дым,
словно некая мысль. Поговорить бы с ним.

Оба докуривают, этот прет в магазин.
Другой – думать, что Карамзин.

***
Лучшие умирают, и остаемся мы –
средней руки поэты, медленные умы.

Бойкие балагуры, завистливые юнцы,
вежливые лжецы, незадачливые самцы.

Друг о друге лучше, чем хорошо.
Рукописей мешок, от чужого – шок.

Любите нас, легендарных, полуседых,
самовлюбленных, наглых, бездарных, злых.

Вот мы сидим в кафе и глядим в окно.
Впереди старость – наше Бородино.

То, что для вас ад, для нас будет рай.
Сами платим, даже даем на чай.

Все же лучше, чем телик и домино.
Отдаем в печать радостное говно.

***
Переволновался, мальчик? Иди, иди.
Не сворачивай с завещанного пути.
Кем завещанного? Ордой, толпой
угнанных на водопой, потом на убой
горе-пророков: выпученные глаза,
рот разбит, в глазу – слеза, в волосах стрекоза.
Средней руки пророки жили в шестом,
лучшие – в бараке седьмом.
(В каптерке козлы баловались чайком,
в администрацию бегали за кипятком.)

Я знал одного такого, максимум двух:
ход облаков различали четко, на слух.
Здесь строку выдавали – там обваливались миры
в ходе силлабо-тонической кутерьмы.
С грохотом рушились. Пока в сторонке стоял,
в задницу получил осколок, в череп – металл.
Теперь голова звенит, как поднесешь магнит.
Еще от холодильника резонирует и гудит.
Слышу, оттуда идет эфир, орет командир:
получи гонорар, переведи на кир.

***
Пять лет один и тот же вид из окна:
труба НПЗ, забор, каменная стена,
береза, в саму себя влюблена,
«хрущевка», которой скоро хана,
небо, выпитое до дна.
Беру лиру из беспокойства.
Где-то просыпается и орет пропойца.
Музыка, оказывается, не одна? Ни хрена
себе. Кому нужно твое геройство?
Спи, как все люди, ведь сон есть свойство
человека, глядящего из окна.

***
Грустен и весел вхожу, директор, в твой пафосный офис:
шутка ль, приказы даешь, люди послушны тебе:
сколько манагеров, крупных и малых!.. Вот две секретарши,
вот посетитель, дрожа, вызова ждет в кабинет.
Здесь реформатор Гайдар, а здесь консерватор Шувалов,
тут Вексельберг – идеал, там Голубицкий – печаль…
Весело, да. Но меж тем в важной толпе управленцев –
грустен гуляю: со мной славного Рыжего нет.
В темной могиле почил бездельников друг и любимец.
Как бы он слушал меня! Как бы шутил надо мной!

***
Словно в повести Трифонова «Обмен»,
в рассказе Чехова «Тяжелые люди»,
так и живем, и, в общем-то, перемен
не предвидится, быту конца не будет.

Живем-то мы, а литература сама по себе
существует, но отчего боишься,
что узнают читатели о твоей судьбе
не из Довлатова, а из четверостишья?

Что за комплексы! Искоренить, наплевать
и спокойно мучить себя и близких.
Но что-то мешает лирику не кокетничать,
а привести подробности – и навечно в списках.

***
Сентябрь уж наступил. Шел скучный человек
рубашку покупать, а тут литература.
О, шестистопный ямб! О, черепаший век!
Какие осенью пэоны и цезура!

Как хорошо орать, не выбирая слов.
Как сладко говорить, не понижая тона.
Но есть приличный вид, по воскресеньям плов,
пальто для всяких лет, для каждого сезона.

Раз в жизни заори, расстройся, как рояль
под кулаком слепца, - в режиме какофоний
так ангелы кричат, когда им бога жаль,
гогочут демоны без глупых церемоний.

Отважься, наконец. Хотите анекдот?
Спросили раз меня: как, типа, расслабляюсь?
Как офисный планктон переживает гнет?
Ребятам говорю: «А я не напрягаюсь».

***
Между людьми одна высокая стена.
Между тобой и мной, как между комнатой
и комнатой другой, и тут уж ной не ной.

Лишь отголоски – звук, лишь гул тиранит слух.
Однако эта жизнь рассчитана на двух.
Но каждый тих и глух, как из подушки пух.

Зайди в мою, проверь, открой ногою дверь.
Я прежний и теперь, поверь, не лютый зверь –
рассеянный поэт, тетеря из тетерь.

У нас с тобой одно и на восток окно.
У нас с тобой вино про Хауса кино.
Одно, как раньше, «да». Одно, как прежде, «но».

***
Пей ромашковый чай, за душой замечай
отношение странное к легким предметам:
сверху пенная маковка, розовый край
с темно-сизой угрюмой подкладкой при этом.

Почему туда тянет? Никак не пойму.
Потому ли, что нечего делать и вечер,
или луч обагряет призывно кайму,
или рваная синь обещает мне встречу?

По краям окоема постригли овец.
Наверху угасает, как память, зарница.
Из Москвы прилетает веселый отец.
Мальчик спит, и отец забывает присниться.